быть, считается кумиром или вроде того.
– А ты все еще не узнал, откуда они? Может, они хоть намекнули?
– Они не из разговорчивых, – не без иронии напомнил ей Оливер.
– Знаю, но все-таки… Впрочем, не так уж это и важно. Ну а чем они еще занимаются?
– Утром, я уже говорил, собирались заняться Голкондой с его великим искусством, а днем, по-моему, отправятся вверх по реке на поклон к какой-то святыне. Я о ней и представления не имею, хотя она где-то совсем рядом – они хотели вернуться к обеду. Родина какого-то великого человека, должно быть; они еще обещали, если удастся, привезти оттуда сувениры. Спору нет, они похожи на заправских туристов, но все-таки за всем этим что-то кроется. А то получается сплошная бессмыслица.
– Уж если говорить о бессмыслице, так вся история с твоим домом давно в нее превратилась. Сплю и вижу…
Она продолжала говорить с обидой в голосе, но Оливер вдруг перестал ее слушать, потому что увидел на улице за стеклами знакомую фигуру. С царственной грацией, выступая на каблучках-шпильках, женщина прошла мимо. Он не видел лица, но ему ли не знать этой осанки, этого божественного силуэта и грации движений!
– Прости, я на минутку, – пробормотал он, и не успела Сью возразить, как он уже был на ногах.
В следующее мгновение он очутился у дверей и одним махом выскочил на улицу. Женщина не успела пройти и нескольких метров. Он уже было начал заготовленную фразу, но тут же осекся и застыл на месте, широко раскрыв глаза.
Это была не его гостья-блондинка. Эту женщину Оливер никогда не встречал – прелестное, царственное создание. Он безмолвно провожал ее взглядом, пока она не исчезла в толпе. Та же осанка, та же уверенность в себе, та же знакомая ему отчужденность, словно изысканный наряд был не просто платьем, а данью экзотике. Все другие женщины на улице казались рядом с ней неповоротливыми неряхами. Походкой королевы пройдя сквозь толпу, она растворилась в ней.
«Эта женщина из их страны», – подумал Оливер. Он никак не мог прийти в себя. Значит, кто-то другой поблизости тоже пустил таинственных постояльцев на этот погожий май. Значит, кто-то другой тоже ломает сейчас голову над загадкой гостей из безымянной страны.
К Сью он вернулся молчаливый.
Дверь спальни была гостеприимно распахнута в коричневый полумрак верхнего коридора. Чем ближе Оливер подходил, тем медленнее становились его шаги и чаще билось сердце. То была комната блондинки, и он решил, что дверь открыта не случайно. Он уже знал, что ее зовут Клеф.
Дверь тихонько скрипнула, и нежный голос произнес, лениво растягивая слова:
– Не желаете ли войти?
Комнату и в самом деле было не узнать. Большую кровать придвинули вплотную к стене и застелили покрывалом, оно свешивалось до самого пола, походило на какой-то мягкий мех, только блеклого сине-зеленого цвета, и так блестело, словно каждый волосок кончался невидимым кристалликом. На кровати валялись три раскрытые книжки и странного вида журнал: буквы в нем слабо светились, а иллюстрации на первый взгляд казались объемными. Рядом лежала маленькая фарфоровая трубка, инкрустированная цветами из того же фарфора, из ее чашечки вилась тонкая струйка дыма.
Над кроватью висела большая картина в квадратной раме. Морская синева на картине была совсем как настоящая; Оливеру сначала даже показалось, что по воде пробегает рябь. Ему пришлось приглядеться повнимательнее, чтобы убедиться в своей ошибке. С потолка на стеклянном шнуре свешивался хрустальный шар. Он медленно вращался, и свет из окон отражался на его поверхности изогнутыми прямоугольниками.
У среднего окна стоял незнакомый предмет, напоминающий шезлонг, что-то вроде надувного кресла. За неимением другого объяснения оставалось предположить, что в дом он попал вместе с багажом. Он был накрыт, вернее, скрыт под покрывалом из очень дорогой на вид ткани с блестящим металлическим тиснением.
Клеф неторопливо пересекла комнату и с довольным вздохом опустилась в шезлонг. Ложе послушно повторило все изгибы ее тела. Сидеть в таком кресле, должно быть, одно удовольствие, подумалось ему. Клеф немного повозилась, располагаясь поудобнее, и улыбнулась Оливеру:
– Ну входите же. Сядьте вон там, где можно смотреть в окно. Я в восторге от вашей чудесной весны. Знаете, а ведь такого мая в цивилизованные времена еще не было.
Все это она произнесла вполне серьезно, глядя Оливеру прямо в глаза. В ее голосе звучали хозяйские нотки, как будто этот май устроили специально по ее заказу.
Сделав несколько шагов, Оливер в изумлении остановился и посмотрел себе под ноги. У него было такое ощущение, словно он ступает по облаку. И как это он раньше не заметил, что весь пол затянут ослепительно-белым, без единого пятнышка ковром, пружинящим при каждом шаге! Тут только он увидел, что на ногах у Клеф ничего не было, вернее, почти ничего. Она носила что-то вроде котурнов, сплетенных из прозрачной паутины, плотно облегающей ступню. Босые подошвы ног были розовые, будто напомаженные, а ногти отливали ртутным блеском, как осколки зеркала. Он почти и не удивился, когда, приблизившись, обнаружил, что это и в самом деле крохотные зеркальца – благодаря особому лаку.
– Садитесь же, – повторила Клеф, рукой показав ему на стул у окна.
На ней была одежда из белой ткани, похожей на тонкий нежный пух, – достаточно свободная и в то же время идеально отзывающаяся на любое ее движение. И в самом ее облике было сегодня что-то необычное. Те платья, в которых она выходила на прогулку, подчеркивали прямую линию плеч и стройность фигуры, которую так ценят женщины. Но здесь, в домашнем наряде, она выглядела… не так, как обычно. Ее шея обрела лебединый изгиб, а фигура – мягкую округлость и плавность линий, и это делало ее незнакомой и вдвойне желанной.
– Не хотите ли чая? – спросила Клеф с очаровательной улыбкой.
Рядом с ней на низеньком столике стояли поднос и несколько маленьких чашечек с крышками; изящные сосуды просвечивали изнутри, как розовый кварц, свет шел густой и мягкий, словно процеженный сквозь несколько слоев какого-то полупрозрачного вещества. Взяв одну из чашек (блюдечек на столе не было), она подала ее Оливеру.
На ощупь стенки сосуда казались хрупкими и тонкими, как листок бумаги. О содержимом он мог только догадываться: крышечка не снималась и, очевидно, представляла собой одно целое с чашкой. Лишь у ободка было одно отверстие в форме полумесяца. Над отверстием поднимался пар.
Клеф поднесла к губам свою чашку, улыбнувшись Оливеру поверх ободка. Она была прекрасна. Светло-золотые волосы были уложены в сияющие волны, а лоб украшала настоящая корона из
